Познакомьтесь с биографией грибоедова составленной на основе воспоминаний

Журнальный зал: Дружба Народов, №5 - Юрий ОКЛЯНСКИЙ - Праведник среди камнепада

Более подробный отзыв содержится в составленном около того же времени Вяземский писал к А.И.Тургеневу: "Познакомьтесь с Грибоедовым: он с большими .. Да, если в Софии Павловне и сохранились бы воспоминания и предания .. Заметки биографические, характеристические, литературные и . Познакомьтесь с биографией Грибоедова, составленной на основе воспоминаний его современников, их писем, документов. «Мемуарная биография» Есенина начала писаться сразу же по сле его лась первая книга, целиком составленная из мемуаров. Такой же принцип положен в основу «Воспоминаний родных». знала, что в Персии убили Грибоедова и что отец втихо Познакомьтесь, моя жена,— сказал он Анне Ива.

Он слушает, а потом: Под мокрым снегом после конца демонстрации пришла к Тусе. Она прочла мне свою балетную заявку и три сказки. Сказки ее, уже который месяц, переданы Чагиным Тихонову Лежат там, и их никто не читает. Вот они, истинные ревнители русской национальной культуры! Пальцем не хотят шевельнуть. А между тем эта книга, как предсказанная звезда, осветила бы темные углы нашей словесности, светом своим убила бы Леонова с его клеветой на русский язык. Сказки мудрые, лукавые, поэтичные — сказки, наконец-то прочтенные художником.

Сколько лет, плесневея в руках у этнографов, дожидались они Тусиных рук. Дождались — и никто не рад. Мы смотрели старые фотографии — мои с напыщенными отроческими надписями и Тусины. Я выпросила у Туси карточку ее и Зойкину — их молодые лица, их шляпы и сумки, памятные, трогательные для. Только что позвонила Туся: Конечно, мне сейчас ни минуты нельзя отрывать от Миклухи13, но, кажется, я все-таки пойду.

Медленно из меня выходит холод. На улице мороз, ветер и ледяная луна. Мне положительно нельзя ходить к Тусе: Как же я завтра сяду работать? Писать-то могу, а читать? Пьеса хорошая, с темпераментом, очень отроческая, местами — по-настоящему трогающая душу. Но горе мне с великим русским языком! Видит Бог, я люблю. У Туси он хорош — цитатен — из сказок.

И все же его избыток, его ощутимость, всегда как-то смущает. Когда же он взят только как цитата — он мне не по душе. С утра я условилась с Тусей по телефону, что очки она принесет в Комитет по делам искусства, ровно к Я отправилась к машинистке, потом в магазин, потом в Детгиз и, уже порядком иззябшая, на свидание с Тусей.

Я ждала ее ровно час — на ветру, на морозе. Люди толпой льнули к карточкам актеров, выставленным у подъезда, и я рассматривала лица — зрителей, не актеров. И на этих лицах лежит чья-то любовь, но если смотреть на них без любви, то… Замерзла я зверски. Рассердилась и обиделась на Тусю ужасно. Целый час стояла и припоминала все ее несносные опоздания, еще ленинградские: Я в уме перечислила все ее вины. У меня ведь пальто летнее, а я жду ее час на морозе — ведь она знает, что у меня зимнего нет, и заставляет ждать!

Уверенная, что заболею, злая, несчастная, я помчалась домой. Только мы пообедали — явилась Туся с моими очками. Я ждала ее возле Управления по делам искусств, а надо было возле Комитета — то есть через дом.

Но кто мог подумать, что Управление и Комитет не одно и то же? Тусино чтение отменено, ее об этом предупредили, и она пришла специально, чтобы вручить мне очки.

И ждала меня целый час. И во всем виновата. Тусенька была у меня и сегодня впервые рассказала мне подробно о блокаде, о себе, о Шуре. Она рассказала, в частности, что несколько раз во время бомбежек оказывалась в убежище вместе с Шурой.

Тусенька читала вслух своим Диккенса или Чехова. Она сидела опустив голову и закрыв. Если бы рядом была Люшенька — по-Тусиному, пожалуй.

Я бы ей читала, чтобы отвлечь ее, чтобы показать, что ничего особенного не происходит. В щели в Переделкине, по ночам, когда немцы бомбили Внуково, мы с Люшей учили английские слова. Но если бы я была одна, то я, вероятно, вела бы себя как Шура. Тусенька — материнский человек, ей и Люша не нужна, чтобы чувствовать себя матерью. От Зильберштейна, соблазнившись близью, пошла к Тусе. Туся рассказала мне подробно и изобразила в лицах безобразную сцену в Гослите между Мясниковым14, редакторшей и Самуилом Яковлевичем.

Я лучше возьму у вас совсем свою книгу! Тут вмешалась Туся и стала успокаивать и улаживать. Жаль, в данном случае скандал мог бы быть победоносен. Сегодня днем ко мне зашла Туся, принесла в подарок вятскую куколку. Сидела она недолго; мы только успели поспорить о стихах. Я у Цветаевой люблю далеко не все; но это —.

Однако Тусе не пришлись эти стихи по душе. Я огорчилась, я в последнее время часто с ней расхожусь в любви к стихам. Мне кажется, она даже Пастернака разлюбила, а когда-то в юности ведь именно она научила меня его любить. Я до сих пор помню, как она читала мне на улице: А теперь она что-то все недовольна Пастернаком, и Цветаеву — несомненную родственницу его — совсем не любит.

Вот будет ли такая Молодая старость у. Я сказала Тусе, что стихи эти в самом деле очень трогательные, но любовь к ним и к классической форме стиха не мешает мне любить пастернаковско-цветаевские бури и сложный, но психологически и поэтически достоверный синтаксис. Тот синтаксис, тот строй души, который проявляется в стихах Бунина, мне гораздо ближе и милее. Спокойный, важный, строгий [2]. Твардовский дал в издательство рецензию на Тусину книгу очень хвалебную, но директор издательства сказал ему: Неудобно, знаете, чтобы на русских сказках стояла фамилия нерусская.

Туся угнетена, расстроена, философствует. А я просто в ярости, без всякой философии. На днях как-то я рассказала Тусе, что была у Ильиных15 ходила советоваться, кому дать прочитать Миклухуслушала стихи Елены Александровны и читала свои, которые им, к моему удивлению, очень понравились. Я не скрывала от нее, что там слегка поныла: Ну вот, это было дня три назад, а сегодня вечером она позвонила с таким сообщением: Мне хочется понять, чего им не хватает, чтобы выразить вас вполне, чтобы они стали вполне вашими?

Откуда же ему взяться в стихах, если его нет во мне? Как-то там, в нашем городе, Шура сегодня? Давно она мне не пишет. Чтобы ее голосом заключить день. А вдруг не я? Ездила с Тусей в магазин, чтобы помочь ей волочить тяжелые корзины. Туся рассказывала про Мессинга О шарлатанстве, по ее словам, не может быть и речи, но впечатление тяжелое, потому что он напоминает собаку, напряженно ищущую, нюхающую.

Туся говорит, что его удивительная деятельность представляется низшей деятельностью организма, а не высшей. Корзины были тяжелые, я еле шла, но мне помогал Тусин голос. Мы придумывали сценарий про школу, который хотели бы вместе написать. Туся придумывала как шла — легко.

У меня была Туся. В последний год она в тоске, в тоскливых мыслях о. И это, конечно, ни для кого из нас не новость, но когда очень уж хватает за горло — бежим друг к другу.

  • Конспекты уроков по русской литературе в 9 классе

Вот она и пришла. Стала прямо, прислонясь спиной к книжному шкафу — она всегда стоит и прижимается к стене во время долгих наших разговоров. Это не патетический возглас, не стон, не жалоба, это простое констатирование факта. Умирание в том, что у меня почти нет желаний и утрачены все связи с миром. Остались два-три человека, за которых мне больно, если им причиняют боль.

Для жизни этого мало. Я спросила, думает ли она, что это именно с нами произошло или это просто возраст. Я напомнила ей герценовскую судьбу: А все было в разгаре и все впереди… Я спросила у Туси: Вам еще хочется работать! Значит, до смерти. Но Туся не пошла на это утешение. Любовь во мне умерла, а ум еще жив. Он не занят, он, в сущности, свободен, потому что те дела, которые он вынужден выполнять, его не занимают. И он еще хочет деятельности, он в полной силе, ему всего сорок лет.

Это в Тусе-то умерла любовь? И остался только ум? Но я ей этого не сказала. Как-то не решилась сказать. Люшенька уехала на дачу, мне не надо хозяйничать. Я позвонила Тусе и осведомилась, не нужна ли я.

Мы просмотрели два месяца: Подбор материала преглупый и прегнусный. Ленин в детстве изображается так, будто ему предстояло сделаться смотрителем богоугодных заведений, а не революционером. Он очень чисто мыл руки, слушался папу и маму, ел все, что ему клали на тарелку, и пр.

Когда я уже оделась и стояла в пальто в узеньком пространстве между Тусиной койкой и шкафом — мы как всегда разговорились взасос. Мы стали вспоминать Институт, студенчество. Мы вспоминали не лирически, для нас обеих это не любимое время. Мы перебирали всех мальчиков и девочек, каких только могли вспомнить. О многих мы не знаем ровно ничего, а многие погибли.

Тынянов, Эйхенбаум, Томашевский, а в учениках разбирались худо. Больше всех они любили Коварского, Степанова, Гинзбург, Островского. Коварский — нуль; Степанов — барахло; Гинзбург умна, но не на бумаге18; Островский — библиограф — и все они вместе прежде всего не литераторы.

Непосредственно-талантливого, литераторского в них нет ничего, а псевдоученого. Да, я с Тусей согласна — наши университеты были позади: Институт же не дал почти. Разве что Энгельгардт кое-что открыл. Нет, Институт дал нам самое главное: Сегодня со мной случилась беда, которая не знаю чем бы кончилась, если бы не Туся. Меня вызвал к себе Сергеев19, посмотреть его пометки на гранках Миклухи. Однако я возражала спокойно, и он принимал мои предложения.

И вдруг, когда я решила, что все уже позади, он вынул из портфеля три страницы собственного текста, который, по его словам, вставить в книгу необходимо! Какая-то пустая газетная трескотня о Миклухином антимилитаризме. Как будто вся книга не об этом! Как будто созданная мною картина еще нуждается в подписи! Все слова, которых я избегала, все общие места, все штампы собраны на этих страницах. Я не выдержала, наговорила ему резкостей. Он требовал, чтобы я тут же подписала гранки. Я к ней явилась в состоянии полной негодности.

Еле-еле могла рассказать, в чем. Но Тусенька прочитала стряпню Сергеева и все поняла. За какие-нибудь два часа, расспрашивая меня, прикидывая и так и этак, она передиктовала мне злосчастные сергеевские страницы так, что они приобрели и содержание, и смысл, и стройность. И все это весело, с шутками, изображая бывшую жену Сергеева Адалис, и его самого, воспроизводя его жирный, сочный, самодовольный голос. Я ушла от нее восстановленной. Нет, не только страницы были восстановлены, но и я. Днем занималась весьма прилежно, а вечером, в награду себе, поехала к Тусе.

После беседы с нею всякая беседа — как после беседы, скажем, с Борисом Леонидовичем — кажется убогой и плоской. Ее способность понимания людей — удивительна. На каждого человека она смотрит со снисходительностью и зоркостью, пытаясь найти определение именно для этой, совершенно особенной, единственной в своем роде душевной конструкции.

Сегодня Туся прочитала мне свои любимые строки из Фета, и я все время твержу их: Не жизни жаль с томительным дыханьем, — Что жизнь и смерть?!. А жаль того огня, Что просиял над целым мирозданьем И в ночь идет, и плачет уходя.

Вечером я поехала в Союз на доклад Булатова о сказке. Доклад бледненький, но безвредный. И вдруг взял слово Шатилов Я видела его впервые. Он произнес глупейшую и вреднейшую речь: Сделал несколько выпадов против Шуры. Похвалил Платонова, который якобы только тронул сказку, и она зажила новой жизнью. За все годы, что я ее знаю, я не слышала от нее более блистательного выступления. Она взорвалась, как бомба, не теряя при этом с пылу с жару ни находчивости, ни последовательности, ни убедительности.

Она быстро взмахивала — как всегда во время речи — кистью правой руки, и оттуда сыпались примеры, насмешки, зоилиады, обобщения. Жалко, разумеется, всех троих: Сусанна21 — та просто переселилась на их черную коммунальную кухню, ходит на рынок, стряпает, пытаясь кормить Тусю и Соломона Марковича. По правде сказать, Евгения Самойловна довольно капризная больная. Она в сознании, всех узнает, больших болей нет, но она требует, чтобы у ее постели безотлучно, кроме сестры, были они оба — и Туся, и Соломон Маркович.

Поэтому Сусаннины попытки накормить Тусю почти никогда не удаются. Ее любовь к матери — как, наверное, всякая большая любовь — слепа. Она в умилении перед мужеством Е. Но сейчас поняла это заново. Ведь каждую минуту что-нибудь надо принести или вынуть, а двигаться негде. Чтобы отворить дверцу шкафа, надо отодвинуть стол.

И Туся все это делает, вот уже которые сутки, не только без раздражения, но со светлым лицом, с шуткой, с улыбкой. Телефонные звонки ее не будят, но грохот трамваев за окном каждую секунду заставляет вздрагивать. Словно рябь какая-то пробегает по ее лицу. Трамвай грохочет так близко, что, кажется, еще секунда — и он со звоном ворвется в окно. А шум для нее сейчас, наверно, очень мучителен. И никак не наладить с проветриванием.

Откроешь форточку — сквозняк, потому что дверь напротив.

Кужбальская библиотека

Осложняя проблему телеологии, творческая история шедевров осложняет и метод. Я назову его уже не дескриптивным, не телеологическим даже, а телео-генетическим. Полнота и глубина понимания крупного произведения, получамые от изучения его творческой истории, важны и для оценки самого поэта, и для общей историко-литературной схемы, и для исторической, и для теоретической поэтики. Они важны и для психологии художественного творчества, и для социологии.

Психологию творца-поэта определяет социальная среда. Социальное влияние на литературу, его часто скрытые пути могут всего точнее определиться только через изучение творческой истории произведения, куда, как в фокус, собираются все возбуждения среды и затем отображаются — в результате творческого процесса — в окончательном поэтическом тексте об этом подробнее в моей работе: Только глубокое проникновение во все мельчайшие подробности истории данного произведения, в его первые замыслы, в разработку его плана, в первоначальные наброски, в процессы выработки языка, образов, композиции, идейности, в смены разновременных редакций, — только совокупность таких изучений и познаний дает возможность вплотную приблизиться к пониманию приемов, путей и законов поэтического творчества.

Конечно, различна мера результатности таких изучений творческой истории для разных соподчиненных историко-литературных дисциплин. Через историю созидания больше всего постигается завершительный смысл самого изучаемого произведения. Меньше, но тоже очень много, творческая история произведения дает для общего понимания творческой личности поэта: Для осознания целого литературного движения творческая история дает еще меньше, даже если данное произведение является очень крупным, характерным, показательным; здесь оно становится в длинную цепь с другими характеристическими произведениями, выигрывая только от имманентного изучения в точности соизмерений.

Что же касается до теоретической поэтики и психологии поэтического творчества, то здесь трудно и учесть, в какой мере творческая история данного шедевра им послужит. Сами названные дисциплины еще молоды, не определились в своих границах и находятся пока в стадии накопления материалов и приемов. Здесь каждое такое исследование является только одним из многих слагаемых, которые - 23 - только накапливаются, и какую сумму они дадут, трудно и предвидеть. Для каждой отдельной монографии довольно, если из нее наряду с детальным учетом внутреннего содержания данного произведения можно получить несколько обобщений более широких.

Отвлеченные от конкретного материала, они пока покажутся случайными, разрозненными, не дающими определенной схемы. Опять пользуясь понятиями и терминами естествознания, скажу: При всей необходимости изучения творческой истории крупных произведений число таких изучений в нашей науке поразительно скудно.

Сказалось и здесь влияние монополии культурно-исторического метода и отсутствие вкуса и навыка к стилистическим и композиционным анализам. Но что могла рассказать по истории ее созидания наша наука? Почти ровно ничего В оправдание можно ссылаться на то, что главнейшие первоисточники для такой истории — автографы самого Л.

Толстого — были недоступны до последнего времени Мазон для сводной монографии о Гончарове уже слегка коснулся этих материалов Следует подчеркнуть, что именно в последние десятилетия, когда стихийно выросло внимание и уважение к автографам поэтов, когда архивное дело и собирание рукописных фондов развиваются необычайно, когда революция раскрыла многие заповедные архивы, — именно в наше время как раз своевременно не только поставить, но и обострить проблему изучения творческой истории шедевров русской литературы.

В известном десятом издании Гоголяпод - 24 - редакцией Н. Если бы все это выделить в особое издание, получилась бы большая книга. Несомненно, что здесь собраны драгоценные материалы для творческой истории. Но это еще не сама. Только целостное изучение всех этих дробных материалов с при влечением еще многих другихраскрытие изначальных замыслов произведения, исследование путей и приемов их творческого воплощения, анализ колебаний, исканий, достижений и заблуждений, развитие языка, стиля, образов, композиции, идейности, лиризма — вот что дает в точном смысле творческую историю крупного произведения.

Имеются ли у нас исследования, удовлетворяющие только что намеченной программе? Пересмотрим все, что сюда подходит. Такую работу взял на себя киевский литератор М.

Автор внимательно изучил все перечисленные выше первоисточники и материалы, присоединил к ним мемуарную литературу о Гоголев составе коей имеются превосходные воспоминания С. АксаковаАрнольдиа также и все научные работы по вопросу; кажется, не было опущено ничего сколько-нибудь ценного. Получилась целая книга в сто страниц, написанная очень добросовестно, обстоятельно, с точной документацией.

Автор критически взвешивает разные показания, намеки, противоречия, излагает все спокойным, ясным языком. Третья часть посвящена ходу работ над вторым томом, а четвертая — обсуждению текстового состава второго тома, анализу показаний о третьем томе и причин сожжения второго тома.

Как мы видим, тема поставлена широко и разносторонне. Во-первых, Марковский не пользовался подлинными рукописями произведения, и это сразу значительно обесценивает его труд. Как бы добросовестна ни была работа редакторов печатного текста, как бы щедры они ни были на варианты и описания рукописей, — все равно их работа не может заменить непосредственного изучения рукописей.

Коробкою, обнаружила такие промахи в редакторской работе Тихонравова, что после этого восхождение к рукописям Гоголя в специальных работах является необходимым. Затем, Марковского не интересовала в должной мере цензурная история первого тома, существенная для определения текста; вообще история текста поэмы не была предметом специального изучения со стороны Марковского; он удовлетворялся тем, что дано в десятом издании, к которому и отсылает читателей.

Широко поставив тему, исследователь отдает много внимания периферийным вопросам, например, биографическим обстоятельствам работы, и это лишает его возможности в принятом плане углубляться в детальные изучения центральных вопросов.

Марковский уклоняется от строгих точных подсчетов разных групп изучаемых фактов, от точных выводов и обобщений, охватывающих эти группы, он не дает точных, исчерпывающих хронологических выкладок и перечней, помогающих отчетливо следить за ходом творческих работ Гоголя. Он избегает точных и полных характеристик и сопоставлений разных редакций текста например, первого тома.

От этого все изложение слишком общо, не дифференцировано, смутно. Работа Гоголя над языком и стилем его не интересовала, между тем разновременные редакции давали к тому богатый материал. Марковский не прослеживает эволюции ни одного из образов, не интересуется процессами типизации, столь характерной для творчества Гоголя.

Сложная конструкция монументального произведения, постройка и перестройки его корпуса, вопросы композиционные — тоже обойдены исследователем. Приходится ждать новой специальной монографии. Между тем для изучения творческой истории комедии подготовлено много: Коробки в последнее время еще — Н.

Но творческая история пьесы в гоголевской историографии затронута очень мало. Для литературной истории имеется только эпизодическая дискуссия Н. Истории прототипов нет вовсе. Для истории стиля, образов, сценических схем, идейности не сделано.

Это печально само по себе, а для исследователя Г. Другое прославленное произведение, хотя и написанное не в драматической форме, но близкое Г.

Для такого славного произведения это странно, невероятно, но в трудных условиях нашей ученой работы это так характерно. Но не только нет систематического полного исследования рукописных текстов романа, но более того — в этой области возможны еще находки, как показали недавние поиски М. Несколько разновременных и разнокалиберных статей, касающихся отдельных вопросов этой истории, не заменяют такой монографии. Впрочем, в пушкинской литературе есть одна работа, которую необходимо оценить в этой связи.

Иванов-Разумник не принадлежал к цеховым историкам литературы и не претендовал на это; его работы по литературе явились типичными образчиками публицистической критики.

Но он внимательно вчитывался в лучшие критические издания романа главным образом Морозова 35 и изучил по ним основной текст и варианты. И все же для текстовой и творческой истории Иванов-Разумник дает очень мало. В начале исследования он находчиво выясняет внутренний хронологический остов романа и следуя Морозову хронологию написания. В первой части ставится тема: Этим и кончается все, что в работе Иванова-Разумника относится к творческой истории романа.

Как видим, это — главным образом историко-биографические изучения идейности. История текста не интересовала автора в должной полноте: Литературной истории романа. Сиповского 37 вовсе не исчерпывающую. Вопроса о прототипах он тоже не разрабатывает: Раевского, для Ленского предлагает сближение с Кюхельбекером голая догадка без всяких оснований 38 ; о прототипах Татьяны вовсе и не упоминается.

Эволюцией замыслов и их осуществления Иванов-Разумник занят также очень мало. Все колебания в образе Онегина сведены к грубой антитезе: Текстуальный и психологический анализ образа - 28 - Татьяны отсутствует; не раскрыто важное для творческой психологии лирическое отношение поэта к этому образу.

Только в примечаниях даются расшифрованные строфы главы десятой — о декабристах; в общую связь идейности романа этот характерный момент не вводится. Итак, не ставя перед собой задач специальной монографии, Иванов-Разумник не дает того, чего можно было бы ожидать от такого исследования. В истории замыслов он скупее Марковского. Творческая история им почти не затронута за исключением идейности. Он сосредоточился именно на том, чем пренебрег Иванов-Разумник и с чего необходимо начинать творческую историю: Он произвел огромную работу: Между прочим, найдено было несколько полных новых строф.

Однако тесные рамки популярного издания вынудили автора к лаконичности и недоговоренностям. Гораздо ценнее другая работа того же Гофмана: Это — огромный том, где прежде всего тщательно восстановлены по автографам Пушкинатранскрибированы строфы, почему-либо не попавшие в печатный текст романа.

И вместе с тем Гофман сообщает много наблюдений над процессами созидания романа, о которых он упоминал в цитированном выше отчете. Все, что констатируется здесь Гофманом, в высокой степени важно для творческой истории романа. И, однако, его огромная книга — еще не творческая история. Во-первых, здесь слишком много места отведено транскрипциям текста. Это, конечно, необходимо, но только как предуготовление творческой истории, а не сама.

Книга построена по странному, необычайному принципу: Этим подрывается систематичность наблюдений, целостность построений; исследователь заранее и добровольно обрек себя на отрывочность, случайность результатов и выводов. И тогда к текстовым изучениям, конечно, будут присоединены многие другие: Но многое, например выработка литературного стиля, близко нам, как интересы и самые приемы научного изучения у проф. Но исследователь уделил много внимания и текстовой истории.

Журнальный зал

Здесь у автора много ценных наблюдений. В материалистическом мировоззрении определяющей основой является бытие, а не сознание. Стихи правдиво передают дух эпохи, когда философская формула была перевернута и судьбами страны заправлял самый необузданный и своевольный волюнтаризм. Твердокаменные материалисты обращались на деле в слепцов субъективного идеализма. Стихи горделиво выставляют напоказ то, что официально скрывалось: Жизнь не укладывается в рассудочные схемы.

И собственной философской лирикой Слуцкий безжалостно развенчивал и опрокидывал своеволия волюнтаризма и рационализма, которым, казалось бы, должен был сочувствовать по некоторым общим своим воззрениям. Таких замечательных стихов-опровержений у поэта множество.

С годами нарастало его критическое неприятие происходящего, честности и отваги было ему не занимать, но переступить какую-то последнюю черту он не. Ну, а если идеалы опровергала сама жизнь?

Неужто всмотреться в требования реальности и принять их будет предательством?! Для Слуцкого это было. Он мог разочаровываться в политических деятелях, отвергать правительства, поколения, целые эпохи, мог вносить частные поправки в свои воззрения.

Идеалы от этого удалялись, почти уходили за горизонт, но, как грядущий восход солнца, оставались высшей и единственной надеждой. Поэт-романист не осуждал Октябрьской революции и не выступал против. Но его крен в сторону индивидуальных свобод и права личности на любовь, что бы там ни происходило и какие бы чрезвычайные обстоятельства ни складывались, был в тогдашних условиях смелым новаторством. Воспитанный в духе революционного самоограничения, в солдатском духе, Б.

Слуцкий всегда считал, что великая идея всеобщего человеческого блага, то бишь коммунизм, выше судьбы отдельной личности и, стало быть, выше любви. Кроме того, роман, отвергнутый печатными изданиями у себя дома, Борис Пастернак вынес на суд заграничной общественности и получил за него Нобелевскую премию.

Правда, был еще и третий путь, избрать который советовал ему кое-кто из друзей, сам на сей раз счастливо избежавший горькой чаши. Словчить, увернуться, сказаться больным. Тем более что Слуцкий — полуинвалид, и больничный лист безотказно ждал его в любую минуту. Так, кстати, и поступили иные литераторы, впоследствии даже кичившиеся своей отвагой. Но Слуцкий не любил третьих путей, он был слишком правильный. К тому же он дал уже связать себя словом: И Леонид Мартынов, любимый художник и близкий друг, спросил в упор: Теперь увильнуть, спрятаться, скрыться не позволяла совесть.

Он сам отрезал себе единственный выход. Четвертого пути — взойти на трибуну и произнести речь в защиту Пастернака — не существовало. Это противоречило бы собственным его взглядам и убеждениям. В сотый и тысячный раз вспоминая случившееся и казнясь, Слуцкий писал: Уменья нет сослаться на болезнь, Таланту нет не оказаться дома. Приходится, перекрестившись, лезть В такую грязь, где не бывать другому. Друзья прочитали и молчаливо одобрили. Впрочем, кажется, до последней минуты Борис Абрамович надеялся, что как-нибудь обойдутся без него и выступать не придется.

Но из президиума назвали его фамилию, и выступать пришлось. Речь Слуцкого 31 октября года, пожалуй, самая короткая из всех речей, произнесенных на этом собрании. Борис Абрамович говорил лишь то, что думал, и ни слова.

Азбучными прописями казались ему эти утверждения, да и произносил он их нарочито, как прописи: И вначале, когда случившееся случилось, Борис Абрамович сожалел не о том, что говорил, а до сердечных спазмов переживал лишь неприглядное общественное окружение, тот контекст, в котором прозвучали его слова.

Мрачное судилище, каким обернулось все. Волей или неволей он включился в кампанию гонений и проработок, в травлю крупного таланта. Шкловский, и многих других, все равно негоже!

Судя по всему, Борис Абрамович ощутил это почти сразу, как только закончил говорить и спустился с трибуны, заняв место среди других людей в зале. А тут еще одна сцена Рассказывают, что когда после собрания Слуцкий с остатками публики продвигался к выходу, к нему развязной походкой приблизился двадцатипятилетний талантливый и уже известный поэт, любивший играть роль фрондера.

Теперь молодой поэт пылал праведным гневом. Этих денег теперь у меня. Но тридцать сребреников я вам отдам. Он опустил монеты в карман пиджака.

Круто повернулся и быстрыми шагами вышел из зала Но что же открылось и начало выясняться с течением лет, с движением времени? Обнаружилось, что прав был Борис Пастернак, а не те, кто его клеймил или поучал мнимыми прописями. Был не только одним из индивидуальных одописцев, но и в качестве переводчика выпустил под своим именем толстый сборник песнопений грузинских поэтов на эту тему.

Скорбно и поучительно читать ныне эту большую и толстую серо-стального переплета стихотворную антологию о Сталине с одним заглавным именем на первой странице: Шекспир и Гёте в разных жанрах — и вот эта придворная антология об убийце миллионов… Однако у поэта хватило зоркости и мужества, чтобы разглядеть истину в путанице жизни, чтобы сделать выводы из уроков истории, чтобы изменить свой взгляд и самого.

Революция без идеи свободы личности, милосердия и любви оказалась в итоге не той революцией, к которой стремились поколения борцов с тиранией. Когда же отвергнутый и осмеянный в Отечестве пророк стал настаивать на своей правоте и в лице Нобелевского комитета сыскались третейские судьи, оценившие духовную значимость произведения, вот тогда-то на художника и обрушились громы и молнии: Конечно, и в Нобелевском комитете сидели не ангелы. Как выяснится после рассекречивания архивов десятилетия спустя, высокий судия в этой истории тоже не чужд был политиканства и шел на прямые перетасовки собственных священных принципов и правил, лишь бы нелюбимый и гонимый Советами автор данную премию непременно получил.

Альбер Камю, выдвинувший автора на Нобелевскую премию, русского языка не. Текста в оригинале читать не. На веру бралось утверждение, что роман замечателен, потому что незамечательным быть не. Хотя иные ценители, знавшие текст в оригинале, — допустим, В. Но не только это мешало катиться наградному колесику дальше… В самый чувствительный момент движения к высокой цели выяснилось вдруг, что роман представлен на множестве языков мира. Отсутствует лишь публикация на родном русском.

Препятствие превращалась в непреодолимое… Но выход наскоро сыскался и. Наскоро отшлепали роман по-русски в двух микроскопических издательствах-однодневках в Голландии и еще где-то. Теперь премиальные фокусы установлены доподлинно и.

ФЭБ: Пиксанов. Творческая история «Горя от ума». —

Иван Толстой провел документальные раскопки этой подспудной и долгое время как бы несуществовавшей темы, продолжавшиеся, по его словам, два десятилетия. Помимо изучения рассекреченных архивов, отдал немало усилий также другой собирательской и аналитической работе См. Толстого далеко не все бесспорно, но премиальная фактура обсмотрена снизу вверх и сверху .